 Название: Без сахара, без сливок - 5/5 Оригинал: No Sugar, No Cream — scorch66 Перевод: somewhere_there Беты: Дила, Nefritica, chujaia Пейринг: Накамару Юичи / Каменаши Казуя Рейтинг: PG-13 Предупреждение: АУ, насилие, упоминание эвтаназии Краткое содержание: Накамару чтит букву закона превыше всего. Но вот он переходит в новое отделение, где начинает играть роль «хорошего полицейского» при «плохом полицейском» Каменаши. И он полон решимости быть хорошим напарником, хотя бы для того, чтобы спасти Каменаши от самого себя. Часть 5/5 Небольшое «расследование» в участке помогает ему раздобыть адрес, и, когда Накамару прибывает на место, в голове у него один-единственный план: окопаться возле двери Каме, пока тот не появится, будь то несколько минут, часов или дней спустя. Гнева, бурлящего в его венах, хватит, чтобы продержаться не меньше недели. Он не спал всю ночь, но глаза даже не начинают слипаться. Мутно-жёлтые рассветные лучи только-только пробиваются сквозь ночную тьму, когда на металлической лестнице раздаются шаги, и, обернувшись, он видит Каме, неловко ковыляющего в его направлении. Даже вид свежей крови, сочащейся у того из плеча, не избавляет слова Накамару от язвительной желчи, хотя и изрядно разбавляет её. — Видимо, твои дружки подвезли тебя до дому? Каме замирает, точно от удара, и его лицо кажется совсем истаявшим и помятым, как будто он только что поднялся из могилы. Он бросается к Накамару в безумной панике, совершенно отличающейся от его спокойствия в доках. — Что ты здесь делаешь? Скорее заходи внутрь! — шипит он сквозь зубы и боль, открывая дверь, заталкивая Накамару в квартиру и немедленно запираясь на целых три замка, что даёт Накамару возможность осмотреться в жилище Каме. Это грёбаная дыра… Маленькая комнатушка с единственной дверью, которая, как он догадывается, ведёт в душевую размером с платяной шкаф. Никакой мебели или личных вещей, кроме свёрнутого в углу футона и стопки одежды рядом с ним. Заляпанный чем-то коврик посередине и змеящиеся по стенам трещины. Ещё один угол занимает небольшая портативная плитка, из тех, что берут с собой, отправляясь за город, и обшарпанный складской ящик, примостившийся под единственным, забитым досками окном. Каме не живёт здесь. Он здесь скрывается. — Так вот, значит, чем ты занимался всё это время? Днём — полицейский, а ночью — преступник? Он смотрит, как Каме мечется по комнате, проверяя углы на наличие жучков — тех, которые записывают, и эта паранойя оживляет его память. — Поэтому ты напал на меня тогда, в раздевалке? — Такая ирония, что теперь ему хочется рассмеяться. — Ты думал, что я работаю на них. Каме по-прежнему отказывается удостоить его хотя бы взглядом. Лезет в ящик, чтобы достать аптечку, а потом закрывает крышку и присаживается на неё сверху. Морщится, стаскивая прилипшую от крови куртку, и Накамару сглатывает, стараясь смотреть только на лицо Каме и никуда больше. Сейчас ему необходим этот гнев, только он и придаёт ему сил. — Отчаяние вытаскивает наружу всё самое плохое и хорошее, что есть в людях, а твои способности к выживанию оказались слишком дерьмовыми, чтобы опасаться тебя, даже если бы ты был послан по мою душу, — произносит Каме. Его голос звучит устало, но в остальном — вполне обыденно, словно он заигрывает с Накамару в баре. Как тем вечером, в «Битбоксе», когда он пьяно улыбался Накамару, скрывая следы побоев у себя под рубашкой… И от этого воспоминания Накамару хочется подойти и врезать Каме по лицу, потому что ничего на хуй не изменилось. Звук рвущейся ткани: Каме зубами отрывает рукав и отбрасывает вымокшую от крови ткань на пол, куда она приземляется с влажным шлепком. — Почему ты просто не остался в стороне? — шепчет Каме, и что-то в том, как тихо звучит его голос, какое удивление и сожаление слышны в каждом слоге, заставляет Накамару сорваться. Ярость изливается из него, точно лава, обжигая обоих. — Да ты совсем рехнулся? О чём ты на хуй думал? Ты ведь не какой-нибудь герой-одиночка… Ты лживый ублюдок, которому начхать на окружающих… — он понимает, что кричит, только когда эхо собственного голоса, отразившись от стен, режет ему уши, но Накамару не может остановиться. Каме молча смотрит на него, и кровь сочится по его руке и капает на пол, но он не может остановиться… — И как долго ты собирался продолжать это делать?! Значит ли для тебя вообще что-нибудь слово «напарник», или ты настолько поглощён желанием быть убитым, что остальное не имеет значения? Твой значок… — у Накамару перехватывает горло. — Да на чьей ты вообще стороне?! Это не вопрос доверия. Несмотря на всё сомнительное, что совершал Каме, он по-прежнему верит, как дурак, верит, потому что не может не верить… Но швыряет упрёки ему в лицо, потому что хочет, чтобы Каме тоже застыл и задумался над тем, кого он, собственно, видит, как это произошло с Накамару в доках. Хочет выдернуть почву у него из-под ног и посмотреть, как он падает. Беззвучное дрожание губ Каме не усмиряет его гнев, а только усиливает пожирающее его отчаяние. Якудза, грёбаные якудза! Они никогда не отпустят его… Похоронят в морских волнах прежде, чем позволят вернуться в участок… Каме игнорирует его вопросы, сосредоточиваясь на своей ране, и чёлка падает ему на глаза, когда он достаёт бутылочку антисептика и щедро поливает плечо, окончательно промочив остатки рубашки. И комната неожиданно наполняется запахом лекарства и крови, стоит закрыть глаза, и легко представить, что Накамару снова в больнице. У кровати отца. На похоронах. Но Накамару держит веки открытыми, смотрит, как пробивающиеся сквозь заколоченное окно слабые лучи обволакивают Каме, и в их желтоватом свете он кажется — древним... Выступающие кости и кромешная усталость. Он настолько измотан, что даже не пытается сдержать стон, когда ощупывает плечо, убеждаясь, что пуля прошла навылет, и Накамару внезапно осознаёт, что тоже страшно устал — гнев вытекает из него, как песок сквозь зажатые пальцы. И нет сил, чтобы попытаться собрать его заново. Вместо этого он молча подходит и забирает приготовленные хирургический зажим и стерильные салфетки. Брови Каме слегка приподнимаются в удивлении, когда он отдаёт их, но он тоже не произносит ни слова. Просто отклоняется немного, чтобы Накамару было удобнее. И руки Накамару, трясшиеся ещё с момента, когда он выбрался из машины у дома Каме, неожиданно становятся твёрдыми — в ту самую секунду, как зажим с салфеткой впервые проникает в рану. Накамару делает глубокий вдох, и слышит, как Каме тоже глубоко вдыхает. — Я не убил его, — произносит Каме в наступившей тишине. Накамару выдавливает кровь, чтобы избавиться от попавшей внутрь грязи. — Я в курсе. Он знает, что Каме слишком хороший стрелок, чтобы промахнуться, знает, что, если бы тот целился с намерением убить, торговец в доках свалился бы, как куль, с пулей во лбу, а не пошатывался, перед тем как упасть. Сдавить. Вытереть. Пальцы становятся липкими от крови — даже салфетки не помогают. — Теперь ты снова уйдёшь? Каме кажется смирившимся с этим, но на самом деле такая мысль даже не приходила Накамару в голову. Он не смог бы уйти, даже если бы захотел. И возможно — ему надо было бы собрать свои вещи и раз и навсегда покончить с этим их «псевдопартнёрством». Вернуться в свой родной город до того, как придётся стать свидетелем гибели Каме… Но это всё равно что мечтать, чтобы его отец был ещё жив. Желания не в силах изменить невозможное. — Нет. Не в этот раз. Я всё ещё нужен здесь, — отвечает Накамару, и Каме коротко кивает, принимая его решение. Ни возражений, ни благодарности, только щемящая беззащитность в изгибе склонённой шеи. Накамару заканчивает обработку и заклеивает рану: очередная салфетка и кое-как налепленные полоски пластыря. Он отступает, чтобы оказаться к Каме лицом — с руками, покрытыми его кровью. — Я собираюсь рассказать Кимуре. Пауза. — Он знает, — Каме не поднимает глаз. — Он попросил меня это сделать. Накамару вспоминает… «Сейчас он, скорее всего, обиженно удалился, дабы пуститься в очередную самоубийственную авантюру…» Звук бьющегося стекла оглушительно разносится по комнате, когда Накамару с силой швыряет пустую бутылочку из-под антисептика прямо в стену. Каме вздрагивает и впервые смотрит прямо ему в лицо. Паника переплавилась во что-то более жёсткое и готовое к сопротивлению. — Никто не заставлял меня работать под прикрытием. Это моё решение. И если это значит, что я смогу поймать Синигами, то я о нём не жалею. — Заткнись, — есть многое, о чём он не в силах слушать сейчас, и извращённое понимание героизма в представлении Каме — в первых строках этого списка, вместе с Кимурой, называвшим Каме своим сыном, этот ублю… — Тебя опять трясёт… Послушай, Накамару, это никак не должно тебя касаться, — торопливо добавляет Каме. — Я сам обо всём позабочусь. Ничего не случится ни с тобой, ни с кем-то ещё, я обеща… — Заткнись! Вот сейчас он знает, что кричит. И если б у него была ещё одна бутылочка, то на этот раз он швырнул бы её в голову Каме. Губы Каме замирают в полуоткрытом состоянии, и в комнате повисает молчание — тяжёлое и глухое, длящееся до тех пор, пока, сглотнув, Каме не выдавливает: — Прости… И Накамару чувствует, как оно надвигается — робко, но неизбежно. — …но я должен. Накамару закрывает глаза, делает долгий вдох, и его кулаки постепенно разжимаются. Когда он снова открывает глаза, то знает, что необходимо сделать. — Что сказал тебе Синигами? — Что, если из-за раны я навсегда перестану владеть рукой, ему придётся от меня избавиться, — Каме морщится. — Чёртов трус осмеливается иметь дело только с калеками. — Так, значит, он знает о тебе. О том, что ты на него охотишься. — Должен был догадаться ещё задолго до того, как Фунаки сдал меня с потрохами, — лицо Каме мрачнеет, и он добавляет: — Надо было прикончить его, пока была такая возможность. — Ну конечно, — резко возражает Накамару, — нет способа лучше показать свою верность боссу, чем убить его сына! И ты, и я, мы оба знаем, что, если бы ты тогда сделал это, Каме, то сейчас валялся бы обезглавленным в какой-нибудь канаве. — Не то чтобы тот факт, что я оставил его в живых, что-то изменил, — бормочет Каме и морщится, кивая на плечо. — Наглядное свидетельство их бесконечного доверия. Кровь на руках у Накамару начинает засыхать, и когда он пытается отскрести её, Каме указывает на стопку одежды в углу. — Выбирай что хочешь. Раковина, может быть, даже работает — в зависимости от настроения. Как выясняется, сегодня — работает, хотя и временно. Выкашляв несколько пригоршней воды, кран пересыхает, но этого достаточно, чтобы вымыть руки и намочить одну из маек Каме. Накамару удаётся выбраться из крошечной душевой, не ударившись ни об одну из торчащих труб. — Пожалуйста, не говори мне, что ты на самом деле живёшь здесь. Губы Каме подрагивают — первый проблеск юмора за сегодняшний день, такой же слабый, как пробивающийся сквозь щели свет. — Тогда не буду. Но я скучаю по твоему дивану. Он помогает Каме стащить остатки рубашки и роняет её на пол с ещё одним влажным шлепком. Автоматически глаза Накамару осматривают Каме на предмет ещё каких-нибудь скрытых ранений, но его дерьмовая аппликация — это всё. Он присаживается на корточки между ног Каме и проводит намоченной в раковине майкой по его коже, от шеи, вдоль линии широких плеч и вниз — до кончиков пальцев. Каме тихонько вздрагивает от прикосновения, и Накамару чувствует, что он наблюдает за ним так же пристально — как будто они снова дома у Накамару, Каме восседает на его кухонном столе, и всё, что заботит Накамару, это царапина от ножа, а Синигами кажется ему единственной угрозой. Смесь крови и антисептика размазывается по груди Каме, когда он проводит по ней тряпкой. Внизу живота Накамару приостанавливается, услышав, как Каме резко втягивает воздух. Он замирает здесь на несколько секунд, а потом меняет направление и снова ведёт майкой вверх, чтобы вытереть другую сторону. — Ты сказал, что они всё ещё не доверяют тебе. — Так и есть, — голос Каме звучит глухо и хрипловато, и он откашливается, прежде чем продолжить: — Видимо, по команде выстрелить в их противника — недостаточно. Им трудно угодить. Накамару кивает и проводит влажной тканью по другой руке Каме. — Если тебе хоть немного хочется остаться в живых, придётся доказать им свою лояльность. Смешок Каме касается его лба, как тёплый воздушный поцелуй. — Я бы отдал им своего первенца, но, как ты понимаешь, это слегка невозможно. — Ты можешь предложить им кое-что другое, — начинает Накамару, с придирчивой тщательностью оттирая каждую линию на ладони Каме. Закончив, он отвечает на любопытство в глазах у Каме прямым взглядом своих собственных. — Им придётся поверить тебе, если ты сдашь им своего напарника. Накамару отмечает точный момент, когда до Каме доходит смысл сказанного, по тому, как его лицо полностью искажается. — Пошёл на хуй! — выдыхает Каме и отталкивает его, заставляя упасть спиной прямо на скользкий пол. Накамару целиком во власти Каме, но не в состоянии заставить себя бояться человека, который уже наполовину мёртв. Он приподнимается, чтобы смотреть Каме прямо в глаза. — Ты сам сказал — это что-то, что должно быть сделано, и выбор за мной… — Я не шучу, Накамару, на хуй не смей… — … и он уже сделан. *** В его представлении это вполне простой план. Рискованный, да, но не сложный. Каме привозит Накамару в качестве «мирного подношения», и тот ведёт себя, как будто не понимает, что вообще происходит. Чувствует себя обманутым, злится, вытаскивает пистолет, якобы чтобы пристрелить своего напарника-предателя, и вместо этого стреляет в Синигами. Выстрел является сигналом для группы поддержки, и в хаосе вопящих сирен они по-быстрому сматываются куда подальше. Накамару предполагает, что остальное можно будет домыслить на месте… вот только этого не происходит, потому что на следующий день выясняется, что Каме пропал. Накануне он отказался поехать домой к Накамару, а когда в районе полудня тот вернулся в его потайное убежище, пол всё ещё был заляпан вчерашней кровью, но Каме исчез. Накамару ждёт и ждёт, но Каме не возвращается ни этой ночью, ни следующей, ни через два дня. И даже его телефон остался в квартире, видимо, похитители не дали Каме времени, чтобы сунуть трубку в карман. Кто-то нашёл Каме, а Накамару его потерял. В первый день после исчезновения он врывается в кабинет Кимуры и с громким стуком захлопывает дверь. Кимура поднимает взгляд — удивлённый, но не настолько, чтобы подняться из-за стола и потребовать объяснить неожиданное вторжение. Продолжая сидеть, он наблюдает за Накамару с абсолютным спокойствием. — Если бы у вас на самом деле был сын, вы бы приказали ему пожертвовать жизнью с той же лёгкостью, как вы попросили об этом Каме? Нахмурившиеся брови — достойное подтверждение, единственная морщинка, нарушающая безмятежность Кимуры. — Немногие могут похвастаться такими же храбростью и исполнительностью, какими обладает Казуя, — отвечает Кимура медленно и с расстановкой, словно профессор на кафедре, снисходительно затыкающий чересчур зарвавшегося студента. — Подвергать любого из моих подчинённых риску — всегда непростое решение, но невозможно сохранять безопасность этого города, держа сотрудников на коротком поводке. Да и ты лучше других знаешь, что с Казуей это не сработало бы в любом случае. Синигами — только верхушка айсберга. Таким образом мы можем убить двух зайцев одним выстрелом. Двух зайцев, которые легко разбегутся в стороны, и пуле не останется ничего, кроме как сгинуть напрасно. — А, так вот какое оправдание вы себе придумали? — Накамару издаёт короткий глухой смешок, граничащий с яростью. — Вынудили кого-то… кого-то, кто смотрел на вас с восхищением… на действия, которые так или иначе обрекают его на смерть, и считаете, что дело того стоит? Вы послали туда Каме в одиночку, и именно вы виноваты, что теперь он пропал. — Пропал?.. — Кимура вскакивает и обходит вокруг стола, оказываясь достаточно близко, чтобы Накамару заметил искренний страх, скрывающийся за его вопросительным взглядом. — Что случилось? Когда я подвозил его домой, он был ранен, но не смертельно. И Казуя в состоянии о себе позаботиться. Значит, Кимура тоже присутствовал там, наблюдая за передачей товара в доках и оставаясь в укрытии, — так же как Накамару. Никакого проку — от них обоих. И Накамару хочется знать, что чувствовал Кимура, когда увидел, как стреляют в Каме, хочется знать, чувствовал ли тот хоть что-то похожее на вину. — Не всегда, — возражает Накамару. Если его, как правило, недооценивают, то Каме — переоценивают. Но, проработав с ним бок о бок несколько лет, Кимура должен бы это понимать. Накамару расправляет плечи и смотрит прямо Кимуре в глаза. — Мне наплевать, что скажет пресса, — заявляет он глухо и резко, даже не пытаясь как-то смягчить свой тон из уважения к старшему по званию. — Используйте все средства. Всё, что есть в вашем распоряжении. Любого, кто чем-то обязан вам за годы вашей работы в полиции. И прикажите каждому сотруднику быть готовым броситься в бой — не раздумывая, как сделал это Каме. Это ваш долг перед ним. Когда он оборачивается, чтобы уйти, Кимура окликает его. — Ты стал выражаться в точности как Казуя. Похоже, общение с ним не прошло даром. — Вы не первый, кто говорит мне об этом. Шеф. Выходя, Накамару снова хлопает дверью. Ко второму дню слухи успевают расползтись по участку, и облако нервного напряжения повисает над головой у каждого. Тут и там раздаются перешёптывания о якудза и используемых ими методах пыток, замирающие, как только Накамару оказывается в пределах слышимости. Накамару собирает вместе тех троих, кому Каме больше всего доверял, и после шестичасового совещания и нескольких необходимых звонков у них есть план, и в теории — он должен сработать. На третий день Накамару шагает вдоль по улице в уже привычном направлении. Пасмурно, лёгкая облачность поглощает большую часть солнечного света, и воздух, наполняющий лёгкие, прохладен и свеж. Накамару различает шаги, которые вторят его собственным. И когда он проходит мимо витрины книжного магазина, осторожный взгляд в стекло подтверждает, что за ним по пятам следует мужчина в зелёном плаще. Тот самый, что так пристально наблюдал за Каме, пока тот напивался в «Битбоксе». Только несколько дней назад Накамару наконец осознал, что видит этого человека повсюду, и после исчезновения Каме, казалось бы, случайные встречи обрели более зловещий смысл. Он подходит к запущенной малоэтажке, где находится потайное убежище Каме, и взбирается по металлической лестнице. В предыдущие дни, когда он приходил сюда один, Накамару удалялся, едва заслышав приближающуюся поступь, слишком тяжёлую для того, чтобы это был Каме. Сегодня — он заходит в квартиру и оставляет дверь за собой открытой. Встаёт на колени, точно изучает пятно на ковре, и его сердце колотится в такт доносящимся снаружи шагам. Они становятся громче и громче, а потом останавливаются, и Накамару набирает воздух и внутренне собирается — перед ударом по голове, который моментально лишает его сознания. На четвёртый день… Накамару приходит в себя и видит Каме. *** От пульсирующей боли в затылке перед глазами плывёт, но даже после того, как он немного проморгался, Каме выглядит так, словно готов убить его на месте. Вот тебе и счастливая встреча. — Ты совсем рехнулся? — шипит тот сквозь прутья соседней камеры. Хотя это больше похоже на клетку: кубическая конструкция из сплетённых прутьев, с отверстиями, достаточными, чтобы туда пролезла рука или даже нога, но только не человек полностью. Накамару морщится, принимая сидячее положение, его всё ещё немного мутит. — А я-то думал, ты будешь рад меня видеть. — Ну разумеется, ты, чёртов идиот, — Каме с застывшим от ярости лицом вцепляется в решётку, — ты не имеешь понятия, насколько я рад видеть тебя схваченным тут вместе со мной. Я, наверное, с ума сойду от радости, наблюдая, как они прикончат тебя… то есть, само собой, после того, как будут тебя пытать. Ничто не доставит больному ублюдку вроде меня больше удовольствия, чем твои стоны! В другом месте и в другое время Накамару, возможно, услышал бы в последней фразе пошлый намёк и залился краской. Но учитывая, что оба они находятся в каком-то подземном хранилище (судя по рядам ящиков и промозглому холоду, пронизывающему его тело), над ними нависла смертельная угроза и времени в обрез, текущая ситуация — гораздо важнее. Накамару пристально разглядывает тело Каме, проверяя на наличие новых ран, и замечает, что Каме так же приглядывается к нему. — Ничего, кроме шишки на голове, — сообщает он с сухой усмешкой. — У тебя? — Ноющее плечо. И можешь перестать раздевать меня взглядом. — Я не… — возмущённо вскидывается Накамару, но останавливается. Он делает успокаивающий вдох и осматривает окружающее пространство. Влажная тьма повсюду, куда не достигает свет висящих под потолком ламп. Их клетки находятся в углу просторного помещения, заставленного ящиками, скорее всего, с контрабандным товаром. Низкие потолки и всепроникающий запах плесени. Они — единственные узники, и в принципе — одни здесь. Накамару не чувствует никакого другого присутствия. — Ты знаешь, где мы? — Кроме того, что мы заперты в клетке? Не имею ни малейшего понятия, — Каме откидывается на прутья и с хмурой гримасой обводит помещение взглядом. — Я проделал весь путь сюда в багажнике, так что ничего не видел… Разве что… какой бы дорогой они ни ехали, вокруг было очень тихо. То ли мы просто не встречали других машин, то ли находимся где-то, куда не заезжают посторонние. Такая вот непруха. Накамару ненадолго задумывается над этой информацией. Тайный склад — самая вероятная версия. — Почему они притащили тебя сюда, после того как сначала позволили уйти? — Это драгоценный папочка Фунаки отпустил меня с миром. А вот у Фунаки-младшенького, похоже, по-прежнему на меня стояк. Он никак не может от меня отказаться. Видимо, всё ещё не в состоянии забыть наше краткое свидание в комнате для допросов, — Каме кажется довольным, как будто испытывает гордость оттого, что сумел настолько разозлить сына одного из боссов якудза. — Любопытно, что скажет папочка, когда узнает, что его сынок нарушил приказание ради личной вендетты. — Знаешь, всего этого могло бы не произойти, если бы ты… — Если бы я — что? Позволил ему безнаказанно угрожать тебя убить? Придумай что получше, напарник, — язвительно возражает Каме, и его взгляд пронзает Накамару, словно тусклый клинок. — Хотя ты прав… Если бы я знал, что ты настолько мечтаешь быть убитым, то позволил бы ему нести любую херню, и тогда по крайней мере я не был бы сейчас здесь, запертым в клетке рядом с полным кретином. Накамару таращится на него. — Знаешь, не то чтобы я ожидал благодарности или чего-то подобного, но не мог бы ты перестать оскорблять меня в лицо, раз уж я пришёл, чтобы спасти тебя? — Спасти?.. — в голосе Каме столько скептицизма, что вопрос переходит в откровенный хохот. Веселье, правда, длится недолго, потому что уже в следующую секунду он сердито пялится на Накамару. — Что бы ты ни собирался делать — это не ради меня. На моих руках и так уже достаточно крови, мне не нужна ещё и твоя. «Слишком поздно, потому на моих — твоя уже есть», — хотел бы ответить Накамару, но эту вину он будет хранить в одиночестве, в дальнем ящике, вместе с другими событиями, которым никогда не позволит повториться. — Ты считаешь, что я попал сюда, не подготовившись заранее? — спрашивает он вместо этого и тянется, чтобы снять сначала ботинок, а потом и носок. — Настоящая разница между мной и тобой заключается в том, что я хотя бы бросаюсь вперёд очертя голову, когда у меня есть план. Каме наклоняется к нему, насколько позволяют прутья. — Что это такое? Следящее устройство? Накамару кивает. — Нам не обязательно знать, где мы находимся, чтобы нас нашли. Скорее всего, они уже на полдороге сюда. — Они?.. — А, точно! — продолжает Накамару, искренне наслаждаясь тем, что в кои-то веки имеет преимущество. — Ещё одно различие между нами заключается в том, что я знаю, когда надо просить о помощи. И хорошо, что попросил, потому что Тагучи раздобыл мне это... Он вытаскивает из кармана пиджака ручку и помахивает ею перед носом Каме. К счастью, она, видимо, показалась совершенно безопасной, и бандиты не отобрали её. — Щёлкающая ручка… Это что, шутка? — Смотри, — Накамару направляет острие ручки на петлю своей клетки и подносит её вплотную. Когда он нажимает на кнопку, красный луч лазера появляется из отверстия и прожигает металл насквозь. — Тагучи предположил, что мы можем оказаться запертыми в чём-то, что нельзя будет прорезать простым ножом. Когда он оборачивается, Каме выглядит слегка поражённым. — Даже Тагучи не смог бы сотворить такое за столь короткое время. — Разумеется, нет… но у Уэды — пугающие связи, а у Тегоши — до хрена бабок, так что вопрос решился сам собой. — Тегоши? Ты и его попросил о помощи? — переспрашивает Каме с очевидным отвращением, но Накамару просто пожимает плечами. — Он нам задолжал, — Накамару останавливается и припоминает восторженные глаза Тегоши, моментально согласившегося передать Коки своё месячное содержание, — и мне кажется, ему нравится Коки. — Гм, я думал, это к тебе он неровно дышит. Петля лопается, и Накамару быстро переходит к следующей, чувствуя, как нагревается в ладони ручка. — Не думаю, что я в его вкусе. Каме хмыкает у него за спиной. — А кто тогда в твоём вкусе? Это самая странная беседа, какую можно вести на складе, сыром и заплесневелом. Он чувствует, как взгляд Каме впивается в его шею, пока он заканчивает со второй петлёй и приступает к последней. Металл крепкий, но тонкий, и это хорошо, потому что Накамару не знает, как много времени у них ещё осталось до момента, когда их уединение будет нарушено. — Мне нравятся высокие, спокойные, собранные и жизнерадостные. Сзади доносится ещё одно хмыканье. — Вынужден тебя огорчить, но Тагучи уже занят. Накамару улыбается и откликается в тон. — Теперь твоя очередь. — Гм-м… Мне нравятся… сладкие, как ириска, — пауза. — Кстати, как ты догадался, что я ещё жив? На самом деле, Накамару другие варианты даже не рассматривал. — Так же, как ты знал, что я брошусь тебе на помощь. Последняя петля лопается, и после толчка стенка клетки со скрипом отодвигается достаточно, чтобы он мог вылезти. Каме награждает его аплодисментами, и Накамару не сразу оборачивается к нему лицом. — Отлично, теперь давай мою, — он смотрит на Накамару с ожиданием и хмурится, когда тот мотает головой. — Мы не собираемся с ними сражаться. Самый безопасный вариант — просто сидеть и следовать приказам, пока не получим сигнал, что кавалерия спешит к нам на помощь, — коротко поясняет Накамару и наблюдает, как раздражение Каме нарастает с каждым произнесённым им словом. — Я больше не хочу рисковать. Это чисто спасательная операция. — Ты что, издеваешься, да? — Каме сердито таращится на него из-за решётки. — Я не уйду отсюда без Синигами. Он здесь. Я его видел. И я убью эту суку. — Не убьёшь. Во-первых, ты заперт в клетке, — спокойно указывает Накамару. Каме кидается на прутья в бесплодной попытке вырваться и отшатывается с гримасой боли. — И во-вторых, ты не в лучшей форме. — Накамару, клянусь, если ты меня не выпустишь, я… — Превратишь мою жизнь в ад, да-да… Сомневаюсь, что это будет хуже того, что я пережил в последние несколько дней, — легко обрывает его Накамару и отворачивается, чтобы осмотреть ящики. Они не собираются сражаться, но, если всё же придётся, им не помешало бы что-нибудь для самообороны. Каме продолжает сыпать ругательствами, пока Накамару ищет подходящее оружие. В большинстве ящиков винтовки, один вид которых заставил бы Уэду запрыгать от радости, и требуется несколько минут, чтобы отыскать пистолеты, достаточно маленькие, чтобы незаметно спрятать их под одеждой. — Знаешь, после всех этих угроз в мой адрес я не знаю, стоит ли давать его тебе, — задумчиво замечает Накамару, а потом широко улыбается и протягивает пистолет сквозь прутья. — Осторожнее, он заряжен. Накамару залезает обратно за решётку и ставит стенку на место, плотно заклинивая её, чтобы со стороны создавалось впечатление, что клетка цела. — Ты вроде упоминал о сигнале… и каков же он? Накамару пожимает плечами и откидывается на прутья в ожидании. — Коки сказал, он будет слишком очевидным, чтобы мы смогли его пропустить. Каме медленно окидывает его взглядом. — Ты как-то странно спокоен в такой ситуации. Что случилось с моим милым неуклюжим агнцем-напарником? Накамару бесстрастно смотрит на него в ответ. — Ты умудрился поссориться с крупнейшей криминальной организацией в мире. Я просто полагаю — хуже быть уже не может. *** Накамару приходится изменить своё мнение, когда Фунаки в сопровождении кучки своих людей, включающей Синигами в маске, спускается по лестнице и останавливается прямо перед клеткой, в которой он заперт. — Вытащите его наружу, — приказывает Фунаки, оборачиваясь к Каме с маниакальной ухмылкой. — Я же обещал, что позволю тебе насладиться зрелищем того, как твоего напарника убивают? Синигами усыпит его, словно уличную собачонку. Дверь клетки отпирают, и грубые руки хватают Накамару за плечи, швыряя на холодный цементный пол. — Сукин сын! — вопит Каме и колотится о прутья. — Он же совершенно ни при чём! Ублюдок! Будь ты хоть вполовину таким же мужиком, как твой отец, ты бы заканчивал битву с тем, кто её начал! Страстные тирады в его защиту трогают сердце, но, увы, никак не влияют на бедственное положение, в котором находится Накамару. Фунаки бьёт его в живот обитым металлом носком своего ботинка, и он валится набок, отчаянно пытаясь вдохнуть. Вот так же ему самому заехал бы Каме в комнате для допросов, если бы Накамару тогда не успел его остановить. «Хорошенькая благодарность, сукин ты сын». Затем Синигами выступает вперёд, вытаскивая дротик из небольшого колчана у себя на поясе, и Накамару замечает, что Каме тянется к пистолету, спрятанному за ремнём под футболкой, и выкрикивает полузадушенное: «Нет!» Взгляд Каме резко перемещается на Накамару, и тот удерживает его, изо всех сил взывая к терпению. «Не торопись! Дождись сигнала!» Рука Каме опускается, и Накамару с облегчением выдыхает. Если бы Каме открыл стрельбу сейчас, запертый в клетке и окружённый со всех сторон, это улучшило бы их положение от силы на секунду, до того, как их обоих настиг бы ужасный конец. А ведь Накамару пришёл сюда, чтобы помочь ему выжить. — Не хочешь помирать собачьей смертью, да? Ничего, не волнуйся, я только что придумал кое-что получше, — голос Фунаки сочится мёдом, а лицо искажается жестоким наслаждением. Он жестом приказывает Синигами отступить и оборачивается к Каме. — Удачный день для тебя, детектив. Ты можешь выйти и поиграть с нами. Дверь клетки скрипуче отворяется, и Каме вытаскивают наружу, выпихивая в центр, на некоторое расстояние от Накамару. Его лицо снова становится совершенно пустым и ничего не выражающим, даже взгляд Накамару не в состоянии к нему пробиться. Такое ощущение, что некая защитная система внутри его тела методично запирает все двери и шлюзы. Пока Фунаки вынимает пули из своего пистолета, Накамару использует эту передышку, чтобы сосчитать окружающих их людей. Восемь, считая Синигами. Четверо на одного. Накамару делает дрожащий вдох и надеется, что всё-таки до этого не дойдёт. — Этой игре меня научили за границей. «Русская рулетка» — вот как она называется, — жизнерадостно сообщает Фунаки, приближаясь к Каме и протягивая ему пистолет — рукоятью вперёд. — В обойму помещается двенадцать патронов, но я оставил четыре. По правилам патрон должен быть всего один, но, увы, мне придётся поторопить события. Не хочу тратить целый день, глядя на то, как ты убиваешь своего напарника. — А если я выстрелю в тебя? — голос Каме звучит низко и зловеще, пугая Накамару больше, чем что-либо, что он слышал за сегодняшний день. — Попробуй, — язвительно улыбается Фунаки. — Один шанс из трёх, что тебе удастся поразить меня прямо в моё чёрное сердце. Но если промахнёшься, мои люди проделают в тебе столько дыр, что ты не успеешь даже их почувствовать. Думаю, твой напарник согласится, что это будет увлекательное зрелище, не так ли, Накамару? Фунаки оборачивается к нему с выражением ребёнка, которому наконец удалось переспорить взрослого. Если подумать, он, вероятно, первый, к кому Накамару за всю свою жизнь испытывает настолько жгучую ненависть. — Одно из требований моей профессии — это постоянное ношение бейджика с фамилией на груди, — спокойно замечает Накамару. — Не так уж сложно узнать, как меня зовут. Каме фыркает, а Фунаки мгновенно надувается и злобно скалится, делая шаг в сторону. — Главное, знаешь ли ты, каким убийцей может быть Каменаши. Но это тебе как раз предстоит выяснить! — он оборачивается к Каме. — Я знаю, что ты хороший стрелок, так что в ответ на каждый твой промах я буду стрелять сам. И будь я тобой, я бы постарался покончить с этим быстро. Ради него же. — Будь ты мной, Фунаки, у тебя были бы яйца. Губы Фунаки кривятся, обнажая зубы. — По моей команде. Воспротивишься — и мои люди убьют вас обоих! — Что, собственно, и требовалось доказать, — бормочет Каме, но медленно поднимает руку, и его глаза сосредоточиваются на предполагаемой цели. Накамару по-прежнему не может прочитать его взгляд. Он стоит на прицеле у Каме, но его ладони сухи, сердце отсчитывает медленные удары, и он не чувствует ни малейшего страха. «Каме пожарил мне яичницу», — единственное, что крутится у него в голове. И всё равно им обоим предстоит умереть. Каме спускает курок, и в не принёсшей боли тишине где-то неподалёку раздаётся взрыв, и потолок над их головами сотрясается. Фунаки резко разворачивается в сторону лестницы и двери, к которой она ведёт. — Какого чёрта там происхо… От второго взрыва содрогаются стены и пол, заставляя всех пошатнуться. Взгляды напарников встречаются, и лицо Каме расплывается в насмешливой улыбке: — Полагаю, это и есть твой сигнал. Они выхватывают свои пистолеты одновременно, и дальше всё теряется в адреналиновом угаре. Среди летящих со всех сторон пуль они находят друг друга и становятся спина к спине, синхронным смертоносным дуэтом, пока звучащие снаружи взрывы продолжают сотрясать этот промозглый мирок. Извёстка и куски бетона сыплются с потолка, как конфетти, и свет начинает мигать, то и дело погружая их в секундную тьму. — Так, глядишь, перестараются и похоронят нас заживо, — пытается Каме перекричать окружающий шум. — Вот поэтому мы никогда и не подпускаем Уэду к взрывчатке. — Слева, — кричит в ответ Накамару, пока сам он слишком занят бандитом, пытающимся потянуться за другим пистолетом, после того как Накамару выбил у него первый. На этот раз Накамару целится ему в руку. — Это пятый. — Шестой, — откликается Каме секунду спустя, и сбоку падает ещё одно тело. Накамару закашливается, когда с потолка прямо им на головы валится облако пыли. — Пора двигать отсюда, пока всё не обрушилось. — Давай, я следом. Они отступают к лестнице по-прежнему как единое, склеенное спинами целое, и Накамару старается не смотреть вниз на истекающие кровью тела, которые они оставляют. «Эти люди сами сделали свой выбор», — убеждает он себя, одновременно обещая, что пришлёт вниз медиков, как только ситуация окажется под контролем. — Ты видел Фунаки? — Нет, — кричит Накамару, — пожалуйста, не говори, что ты его пристрелил. — Да если бы, — морщится Каме, — этот трус, наверное, первым дал дёру… вот он где! И неожиданно Накамару чувствует, что опирается на воздух — за его спиной пусто. Он резко оборачивается и видит, как Каме устремляется к Синигами, который сумел ускользнуть в сторону и прятался под покровом окружающего хаоса, выжидая момент, чтобы смыться. Ему стоило подождать, пока они выйдут. Накамару видит, как Каме врезается ему в бок со скоростью пули и валит на пол, как от ударов его кулаков маска Синигами отлетает в сторону… Накамару следует за ним, и ему остаётся всего несколько метров, когда внезапно пара рук тянется откуда-то из-за ящиков и хватает его за шею. Полузадушенный вскрик заставляет Каме замереть, и этого достаточно, чтобы Синигами сумел спихнуть его с себя и подхватить свою зловещую маску. — Человек — вот самое большое увечье, — доносится из-под неё, прежде чем Синигами устремляется куда-то в сторону. Каме не преследует его. Одиннадцать выстрелов и пару секунд спустя хватка вокруг шеи Накамару ослабевает, и поймавший его бандит валится на пол с четырьмя смертельными пулями в спине — когда хватило бы и одной. Накамару пытается вдохнуть и побороть дурноту, от которой всё вокруг плывёт. Он смотрит в пол, стараясь восстановить равновесие, но неожиданно откуда-то сбоку в его поле зрения появляется пара туфель с обитыми металлом носами. Они направлены в сторону Каме. Накамару бросается вперёд, не тратя времени на то, чтобы выпрямиться. И больше ничего не помнит. *** Уже второй раз он приходит в себя и видит недовольную гримасу Каме. — Я определённо помню, как кто-то втирал мне, что защищать людей не означает просто соваться под пули, — заявляет тот, сидя возле его больничной постели. — Знаешь, тебе лучше вернуться к регулированию дорожного движения, чем изображать из себя героя. У любого везения есть свой предел. Накамару смотрит вниз, на мутно-голубоватую простыню, укрывающую ноги. За спиной — подушки, поддерживающие его в полусидячем положении. Большая часть груди замотана бинтами. Двигаться больно, и он не пытается проверить насколько, пока Каме следит за ним, точно ястреб. — Видимо, на этот раз мне досталась не воображаемая пуля, — иронично замечает он, и Каме хмурится сильнее. — Да знаю я, знаю. Я дурак. Что случилось с Фунаки? Вопрос вызывает на лице Каме неожиданную улыбку. Он выглядит намного лучше, чем когда Накамару в последний раз видел его, сражающимся на полу с Синигами. Впервые за очень долгое время его хрупкая фигура не источает напряжённость, и хотя он, похоже, прописался в больничной палате Накамару (судя по сваленным на стульях у стены подушкам и коробкам из-под бенто), Каме выглядит отдохнувшим. Даже в кои-то веки не пахнет сигаретным дымом, а только освежающим сочетанием шампуня и кофе. И Накамару не может отвести от него глаз, пока Каме оживлённо и беззаботно рассказывает о том, что произошло. — Думаю, он здесь же, только этажом выше, в реанимации, — весело заявляет он, — и прежде чем ты напустишься на меня — нет, я не тронул его и пальцем. В этом-то вся и прелесть. Я спас ему жизнь. — Ты… что? — таращится Накамару. Каме искренне забавляет его недоверие. — Чёртов ублюдок оказался в неудачном месте в неудачное время. Один из потолочных светильников рухнул прямо на него. Раздробил бы ему все внутренности, если бы там было что дробить, кроме трусости, — Каме мягко улыбается ему и добавляет чуть тише. — Ему ещё повезло. Когда ты упал, я был готов пришибить его к чёртовой матери. — Но вместо этого спас ему жизнь, — заканчивает Накамару, всё ещё не в состоянии увязать концы с концами. Каме пожимает плечами. — Не то чтобы мне хотелось. Поверь, если бы дело было во мне, я бы так и оставил его гнить там, но чей-то голос у меня в голове, подозрительно похожий на твой, убедил меня поступить по-другому. Накамару кивает, чувствуя гордость. — Потому что это было правильно. На этот раз уже Каме таращится на него. — Да нет, потому что спасение его задницы даст нам преимущество перед его папашей-якудза, — медленно поясняет Каме и ухмыляется — смущённый и довольный одновременно. — Не знаю, что мне сделать, чтобы ты отказался от мысли, что я на самом деле — хороший парень, белый и пушистый где-то глубоко внутри. Положим, Накамару не выбрал бы слово «пушистый», но он и правда верит в это, задерживаясь на тех страницах его пыльного томика, которые Каме предпочёл бы, чтобы он пролистнул по-быстрому. Ну да, Каме врун и убийца, и характерец у него, как у разъярённого буйвола, но в той ситуации, когда он мог поймать преступника, за которым охотился годами, рискуя головой и практически полностью разрушив собственную жизнь, столько усилий приложил и столько тягот перенёс во имя этого… он позволил ему уйти. Отвернулся и позволил Синигами уйти — ради Накамару. Каме, который так не хотел иметь напарника, пошёл на всё, чтобы его сохранить. И теперь даже не выглядит ни капли рассерженным. Накамару откашливается, прочищая горло, и то, как взгляд Каме немедленно обращается на него — внимательный и заботливый, только углубляет его чувство вины. — Тебе удалось поймать его? Синигами? Каме качает головой с непонятной Накамару улыбкой. — Ещё нет. Не хотел закрывать дело без своего напарника. *** Они останавливаются перед симпатичным многоквартирным домом, не столько кричащим о достатке, сколько источающим тихий домашний уют. Неподалёку парк, и мамаши с колясками прогуливаются по двору, смеясь между собой и наслаждаясь хорошей погодой. В здании всего три этажа, и Накамару следует за Каме на самый верхний, поглядывая вниз на газончики и клумбы, с покачивающимися на ветру цветами. На дверях квартир номера, и Накамару улыбается, рассматривая разномастные коврики и украшения, отличающие одно жилище от другого. Это один из тех спокойных районов, где люди оставляют свою обувь снаружи и не боятся не обнаружить её на следующее утро. — Ты уверен, что адрес правильный? Каме оглядывается на него через плечо. — Абсолютно. Мы следим за Синигами уже несколько дней. — А! Точно! — вспоминает Накамару. — И как тебе это удалось? Каме помахивает рукой, и солнечный свет поблёскивает на кольце-черепе, заставляя его сиять, как бриллиант, а не тяжёлый, безвкусный кусок металла. — Хорошо, что в тот день оно было у меня на пальце, — усмехается Каме. — Первым ударом я сломал ему нос — и, надо сказать, испытал огромное наслаждение, когда он хрустнул. А потом Тагучи пришло в голову, что мы можем использовать оставшуюся на кольце кровь для установления личности. И это прямиком привело нас к нему. Здание образует замкнутое каре, и они останавливаются перед дверью в одном из его углов. Она ничем не примечательного белого цвета, с цифрами «36» по центру. Накамару оглядывается по сторонам и снова оборачивается к Каме, в сомнении хмуря лоб. — Я даже не знаю, Каме. Как-то это не в его стиле… — Накамару ожидал увидеть пентхаус небоскрёба с роскошным видом на раскинувшийся внизу город или импровизированное логово в подвале полуразрушенного здания. Что-то свидетельствующее о гордыне или преступных наклонностях, но уж никак не банальный многоквартирный дом с обычными жильцами, которые сушат своё бельё на солнышке, а не прячут его по тёмным шкафам. — Тебя ждёт сюрприз, — Каме с трудом сдерживает своё возбуждение и отворачивается, чтобы три раза коротко постучать в дверь. Он наклоняет голову так, чтобы в глазок не было видно ничего, кроме тёмных волос. Накамару чувствует, как учащается его пульс при звуке открывающегося замка. И недоуменно таращится, когда дверь распахивается. Каме успевает подставить ногу, прежде чем дверь захлопнется обратно. — Ну что ты, не надо так, Такеда, — тихо увещевает он. — Все и без того скоро узнают о твоих ночных делишках, но давай не будем устраивать сцену здесь. Мгновение никто из них не двигается, меря друг друга взглядами, но затем Такеда в последний раз толкает дверь и поспешно скрывается где-то в глубине квартиры. Каме ныряет за ним, а Накамару немного задерживается, чтобы запереть замок: учитывая, что их двое на одного, его больше волнует, что кто-нибудь неожиданно зайдёт снаружи и окажется заложником, чем то, что Такеда может сбежать. «Человек — вот самое большое увечье», — вспоминает он. Накамару слышит, как что-то падает, видит Каме, направляющегося к ванной, и в ту же секунду Такеда выскакивает оттуда со шприцем наперевес. Он вонзает его прямо Каме в предплечье, и из горла Накамару вырывается крик. Пистолет мгновенно оказывается у него в руке, и только заслонивший Такеду Каме мешает ему нажать на спуск. — Каме… — шепчет он, и его голос дрожит, а горло перехватывает от страха. Нужно вызвать скорую… Нужно как-то вывести яд… Нужно быть рядом, чтобы подхватить Каме, когда он начнёт падать… Он заставит Такеду заплатить за всё позже. Но Каме и не думает падать. Он стоит в своей обычной позе «я всегда готов к драке» и вытаскивает иглу со спокойствием человека, которому одному известен весь расклад. Отбрасывает шприц на стол и смотрит, как он катится, пока не утыкается в пачку сигарет. Губы Каме растягиваются в ухмылке. — Кстати… мой напарник утверждает, что это очень дурная привычка, — замечает он, прежде чем оборачивается и ударом в лицо отбрасывает Такеду к стене. Картина в дешёвой рамке срывается с гвоздя и падает на пол, — с другой стороны… привычка убивать — ещё хуже. Как ни посмотри, безгрешность тебе не грозит. — К-Каме, как ты себя чувствуешь? П-почему ты не падаешь? — Накамару всё ещё с трудом удаётся вдохнуть, и не только потому, что в квартире непередаваемо душно. Какие-то вещи повсюду, краски, глина, бумага, карандаши. Комната пестрит цветами, как клумбы снаружи. — Должен был упасть, — хрипит скорчившийся у стены Такеда, и кровь сочится из его разбитой губы. Он таращится на Каме, как будто бы увидел привидение. — Ты должен был сдохнуть. Пентотал… — А! Но дело в том, что в этом шприце его не было. Ты вколол мне всего лишь физиологический раствор, — доброжелательно поясняет Каме и оборачивается к Накамару, чтобы объяснить подробнее: — По нашим указаниям Ворона снабжал его поддельными лекарствами. Собственно, в этом же причина того, что якудза не охотятся за нашими головами. Так что не волнуйся, тебе не грозит остаться без напарника, по крайней мере в обозримом будущем. Каме обходит комнату, разглядывая бумаги, разбросанные по всем свободным поверхностям. Сплошные рисунки и наброски. Лица, пейзажи, да мультяшные зверюшки. Ничего, что выдавало бы болезненные наклонности художника. Накамару же больше занимает сам Такеда, и он не сводит с него глаз. Тому, кто вечно прячется за маской, нельзя доверять ни на секунду. Такеда в том возрасте, когда в волосах уже проступает седина, худощавый, но не настолько, чтобы ввалились щёки. Его лицо скорее кажется округлым, с маленькими глазками, близоруко щурящимися за стёклами очков в квадратной оправе. Совершенно неприметная личность — во всех отношениях, если отвлечься от металлических пальцев, выглядывающих из одного рукава. И Накамару хочется понять, как человек, сам носящий протез, мог продолжать убивать калек, не придушив в первую очередь себя? Но сначала надо бы выслушать историю Каме. — Так что там произошло с якудза? — А? Моя догадка оказалась правильной. Он замахнулся на Хинами, слепую дочурку Фунаки-старшего, — Каме мимоходом оборачивается к Такеде. — Что, кстати, было очень глупо с твоей стороны — кусать ту руку, которая тебя кормила и защищала. Но благодаря нам, ты ввёл ей всего лишь слабенькую дозу снотворного, которой едва хватило, чтобы вырубить её на пару часов. — Это невозможно! — Такеда бросается вперёд, но Накамару делает три шага и отбрасывает его обратно к стене, удерживая там за шкирку. Каме широко улыбается. — Невозможно? Насколько я понимаю, требуется девяносто секунд для того, чтобы смертельная инъекция подействовала, а это довольно долго, не так ли? Особенно если заботишься о том, как смыться подальше и спасти свою шкуру. Жаль, что ты не задержался, чтобы увидеть, как Хинами очнулась на руках у своего разъярённого папочки. Накамару таращится на Каме в полном восхищении. — Ты спас обоих его детей. Якудза придерживаются строгого кодекса чести в том, что касается их крови и плоти, и оказанная Каме услуга перевесила всё, что он сделал до этого, и, возможно, даже обеспечила ему ответную благодарность в будущем. Похоже, что Каме удаётся добиваться благосклонности с такой же лёгкостью, как и вызывать чей-то гнев. Каме пожимает плечами и довольно улыбается: — Я чувствую себя так, словно специально прогнулся. Видимо, этот твой героизм — заразная штука. — Надо было мне убить тебя, когда была такая возможность, — шипит Такеда, и кончики пальцев его протеза скребут по предплечью Накамару, но хватка того не ослабевает ни на секунду. — То же самое могу сказать о тебе, — кровь из губы Такеды капает ему на руку, и Накамару кривится от отвращения. — Кто ты такой? Чем зарабатываешь на жизнь? — А тебе какое дело? — выплёвывает Такеда, но Накамару прямо встречает его взгляд. Он вспоминает фотографии в чёрной папке: все нелёгкие жизни, которые Такеда считал себя вправе оборвать. Все возможности, которым он не дал воплотиться. И его слова звучат холодно и непрощающе: — Я хочу понять, что именно превратило тебя в больного ублюдка. Хочу понять, как сволочь вроде тебя может существовать в нашем обществе и не быть стёртой с лица земли. Кривая улыбка скользит по губам Такеды. — Это я — тот, кто занимался очисткой. Ты не знаешь, как трудно жить в этом мире. Выживают сильнейшие, а те, кто недостаточно сильны, прозябают в несчастьях. Гадкие, убогие выродки. Им лучше попросту сдо… — Оставь его, — тихо окликает Каме, и Накамару осознаёт, что его пальцы на воротнике Такеды непроизвольно сжались сильнее. Он разжимает их и отступает, не доверяя собственной выдержке. Но всё равно ему приходится сделать несколько успокаивающих вдохов, чтобы не сорваться. — С такой рукой, как у тебя, почему ты не прикончил себя первым? Такеда смотрит на свою руку, растирая искусственные пальцы, словно они затекли. И когда его взгляд снова обращается на Накамару, в нём смесь такого замешательства и гнева, что очевидно — он искренне не понимает, о чём тот толкует? — Моя рука? А что с ней не так? Я сдохну прежде, чем вам удастся сделать меня калекой… — Такеда прижимает запястье к груди и злобно таращится на них. — Кем бы ни оказался Синигами, мы всегда подозревали, что он не может быть до конца нормальным, — тихо замечает Каме, когда Накамару оборачивается, чтобы встретиться с ним взглядом. — Он иллюстратор. Рисует мангу для журнала и обложки для детских книжек. Считает себя художником. Оглянись вокруг, Накамару, он пробует себя во всём, что связано с созданием прекрасного. Прекрасного, под которым скрывается кошмар. — Он убийца, — упрямо возражает Накамару. — А я и не спорю. Просто примечательно, что он проводил свои дни, создавая предметы искусства, а ночи — разрушая жизни. Можно сказать, поэтическое противопоставление, — Каме коротко и невесело улыбается, — как сладость и яд. Такеда издаёт испуганный возглас, когда Каме открывает ящик его стола и вытаскивает оттуда красную маску, вид которой когда-то наполнял Накамару ужасом. Сейчас, когда она просто лежит в руках у Каме, её выражение выглядит скорее скорбным, чем зловещим. — Расслабься, — обращается Каме к Такеде, — у нас полно улик на тебя и помимо этой маски. И если уж ты собирался изображать невинность, не следовало набрасываться на меня со шприцем. — Можно посмотреть? — просит Накамару, и Каме передаёт маску ему. Накамару переворачивает её, внимательно осматривая с обеих сторон. — Так вот почему мы не могли отследить её через продавцов. Ни один производитель не признался, что знаком с подобным дизайном. Это ведь твоя личная версия, не так ли? Ты сделал её сам? Такеда кивает, и его бегающие глазки загораются гордостью. — Смерть — лишь средство для достижения идеального существования. — Ну, не знаю, как насчёт идеальности, но твоему существованию предстоят серьёзные изменения, — когда Каме делает шаг вперёд и лезет во внутренний карман, Накамару напрягается, ожидая, что тот выхватит пистолет. По всей видимости, Каме замечает это, потому что с ухмылкой помахивает перед его носом парой наручников. — Опять во мне сомневался? Накамару окидывает его взглядом. — Похоже, ты повзрослел. — Не-а, просто ты ужасно на меня влияешь. Ну что, окажешь ему честь? Накамару берёт наручники и защёлкивает их вокруг запястий Такеды — одного из плоти и крови и второго — из металла и проводов. — Такеда Коске, вы арестованы за использование и хранение незаконных препаратов, сотрудничество с преступной группировкой и совершение серии убийств. У вас есть право хранить молчание. Всё, что вы скажете или сделаете, может быть использовано против вас в ходе судебного разбирательства. — Я лично обожаю, когда в этот момент они начинают вопить, — добавляет Каме и хлопает его по спине. После того как они запихивают Такеду на заднее сиденье машины, Каме смотрит на него поверх капота и ухмыляется. — Кстати, поскольку это ты его арестовал, тебе и писать отчёт. Привычное раздражение оказывается слишком сильным, чтобы Накамару сумел его сдержать. — Я, кажется, говорил, что ты повзрослел? Я ошибся. Каме запрокидывает голову, и ветерок доносит к Накамару его заливистый смех. *** Они попадают на первые страницы газет, и даже Масуда звонит ему, чтобы поздравить, удивляясь тому, как от задержания подростков и милых старушек он дорос до ареста известных воров и серийных убийц. Накамару и сам поражается тому же. Он по-прежнему сутулится при ходьбе, когда не носит форму, но причина уже не в том, что он не знает, куда себя деть. Для того чтобы быть защитником, ему не нужен значок. Шести месяцев хватило, чтобы превратиться в героя, которым всегда хотел видеть его отец. И эти же шесть месяцев подарили ему напарника, который когда-то на дух его не переносил, а теперь крадёт его ириски, играется с его руками и пьяно клонится ему на плечо. И Накамару не смог бы избавиться от него, даже если бы захотел. Закрытое дело означает очередную вечеринку в «Битбоксе», и это такое дежавю. — Я отвезу тебя домой, — говорит Накамару, когда Каме начинает сползать со своего барного стула прямо ему на колени. У Каме по-прежнему нет своего пристанища: в те ночи, когда тот не изображал двойного агента среди якудза, он беспорядочно сменял один отельный номер на другой. — Я не мог нигде поселиться постоянно, — поведал он Накамару за порцией жареных креветок. — Если бы я это сделал, они нашли бы что-нибудь, что можно использовать против меня. — Где же ты тогда держал свои вещи? — Не так много их у меня и было… Этот разговор почему-то навеял на Накамару грусть, и, ничего толком не обдумав, он предложил: — Тогда почему бы тебе не переехать ко мне? Ну, то есть если хочешь… По крайней мере временно... Но только если ты хочешь. Каме выглядел примерно настолько же поражённым его словами, как и сам Накамару, когда понял, что именно он сказал. Немного поковырялся в креветках в своей картонной коробке, а потом одарил Накамару чуть заметной улыбкой. — Я подумаю об этом. Накамару улыбнулся в ответ и быстро склонился над собственной порцией, чувствуя, как кончики ушей полыхают огнём. Он не знает, воспринял ли напарник всерьёз его недавнее предложение, но укладывая Каме на свой диван и видя, как тот немедленно расслабляется на мягких подушках, Накамару думает, что, пожалуй, Каме мог бы тут прижиться. Вот так, свернувшись посреди гостиной Накамару, точно объевшийся кошачьей мяты котёнок, он больше не выглядит неуместно в его квартире. Он выглядит так, словно долгий и трудный путь наконец привёл его домой. Накамару направляется к шкафу, чтобы достать плед, и когда возвращается, то слышит, как Каме пьяно бормочет куда-то в ручку дивана. — …не надо было становиться полицейским… Улыбаясь, Накамару надёжно укутывает его, снова подтягивая плед до шеи, после того как Каме моментально раскрывается. — Кому? — Юччи. Накамару замирает и проглатывает обиду. Шесть месяцев, а Каме по-прежнему не хочет видеть его своим напарником. Но это ничего. Он будет стараться. Станет ещё быстрее, сильнее, умнее. Станет достойным. Он… — Почему? Он присаживается на корточки, чтобы лучше расслышать заплетающееся бормотание. — Юччи слишком добрый, — поясняет Каме, и его дыхание пахнет алкоголем и сладкими-сладкими ирисками. Снова — «сладость и яд». — Кто-нибудь плохой может этим воспользоваться. Его взгляд немного расфокусирован, но вместе с тем — неожиданно твёрд. — А ты ведь не так уж и пьян, а? — замечает Накамару, укоризненно качая головой. Он мог позволить Каме самому дойти до машины, а не тащить его на закорках, рискуя сорвать себе спину. Но что-то в Каме всегда заставляло его делать больше, порой до смешного больше, чем следовало бы. Каме тянется и хватается за рукав, когда Накамару пытается встать. Рывок заставляет его, спотыкаясь, наклониться вперёд, так что в итоге он сгибается над диваном и его лицо оказывается в опасной близости от лица Каме. — Ты сказал, что я могу положиться на тебя во всём, — шепчет тот. — Что это? Шантаж? Это лучшее, на что ты способен? Губы Каме обиженно надуваются, и это хорошо, потому что в любом случае Накамару блефует. То, что он не выпил ни капли спиртного, создаёт иллюзию его превосходства, в то время как в действительности он бы удивился, если бы Каме не слышал, как бешено колотится сейчас его сердце. — Ты знаешь, что я не люблю играть по правилам, — говорит Каме, и его тёмный взгляд из-под ещё более тёмной чёлки смещается, наблюдая за ним, испытывая его. Искушая, так что всё тело Накамару заливается краской. И главное, это действительно правда. Каме нарушал все правила до такой степени, что всё, что касалось его, становилось с ног на голову. Виновен, пока не доказана невиновность. Стреляй, прежде чем проверить ствол. — Я не могу подарить тебе цветы, потому что я разбил твою вазу, — говорит Каме с неожиданной обидой, — но я же держал тебя за руку? И я приготовил тебе завтрак. Счастливую яичницу. Он не может удержаться от смеха. — Счастливую яичницу… Накамару наклоняется вперёд, преодолевая то небольшое расстояние, которое ещё остаётся между ними, и касается невинным поцелуем опущенного уголка губ до того, как лицо Каме окончательно насупится. — Если вспомнишь об этом утром, мы это обсудим, — и он ещё раз коротко целует Каме в покрасневшую щёку, прежде чем отодвигается. В темноте своей спальни Накамару прижимает ладони к собственным щекам, чувствуя, как они горят, и не зная, во что он, собственно, только что вписался. *** — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Накамару на следующее утро и отводит глаза, передавая Каме стакан холодной воды. Каме смотрит вниз на приготовленный ему Накамару омлет, как будто на его тарелке написано любовное послание. Развалившееся и комковатое, потому что Накамару и вполовину не так хорош в готовке, как в стрельбе. — Чувствую… что хочу к тебе переехать. Шесть месяцев назад они не были даже напарниками. Семь месяцев спустя — они делят одну квартиру. Накамару считает, что это было неизбежно. Они неразделимы — как сладость и яд.
|
@темы: перевод, фанфики, Без сахара, без сливок